Сексуализированное насилие — системная проблема

Редакция Nemolchi.uz в апреле освещала случай с домогательством школьного психолога к ученицам 3 и 5 классов. Широкая огласка высветила важную проблему — состоятельность полового воспитания и образования, которое дети получают в семье и школе.


Как родителям учить детей выстраивать границы в отношениях со взрослыми и учителями? Как научить детей правильно реагировать на приставания и попытки насилия? Как помочь им не молчать и не стыдиться, когда они переживают сексуализированное насилие? Какие задачи в половом воспитании детей и подростков должно решать школьное образование?


Журналистка Анастасия Саидмахмудова поговорила об этом с психологиней Татьяной Журавлёвой, специализирующейся на работе с травмами сексуализированного насилия.
Татьяна начала беседу с рассказа о собственной травме насилия в школе:


«Я последние 3 года работаю как психолог с травмами сексуального насилия. У меня у самой эта травма «выскочила» только через шесть лет моей психологической практики. До этого я совершенно не придавала ей значения. Мне было лет 13, я училась в обычной московской школе. Однажды на репетиции школьный режиссёр лет 60 вдруг начал меня страстно целовать в губы. Он сделал вид, будто бы репетирует со мной сцену из спектакля, хотя поцелуев в спектакле точно не предполагалось. Когда он совершал свои действия, две учительницы были свидетельницами этого и просто потупили глаза в пол.


Это было для меня шоковым инцидентом, я очень закрылась как девушка, я никому об этом не рассказывала. Но здесь очень показательно то, как я реагировала дальше. После окончания школы этот учитель попросился ко мне в «друзья» в соцсети — и я добавила его. Я встречала его на автобусной остановке, он спрашивал, как у меня дела — и так дружелюбно, как будто мы с ним на короткой ноге. Его образ не вызывал во мне негативных эмоций.


Это продолжалось до того момента, пока много лет спустя мне не приснился страшный сон, и я не осознала, как тот инцидент на самом деле на меня повлиял. Во сне голый мужчина, очень похожий на школьного режиссёра, стоя на коленях, молил у меня прощения. А рядом спала моя мать — или только делала вид, что спит. Мне хотелось искалечить его. Я проснулась и осознала, что, оказывается, все эти годы во мне была подавлена ярость к нему за то, что он сделал в мои 13 лет.


Как и многие жертвы сексуального насилия, я подавила все эмоции и не придавала тому случаю значения. Более того, даже когда я обнаружила в себе эту травму, то всякий раз говорила себе, что мне несильно досталось – я же не была изнасилована. Это сглаживание и обесценивание травмы очень показательны для жертв насилия. В обществе до сих пор существует ложное мнение, что сексуализированное насилие – это только сексуальный акт с проникновением. Но на самом деле видов сексуализированного насилия очень много. Например, прикосновения взрослых к телу ребёнка в интимных местах или намеренная демонстрация ими своих половых органов могут травмировать ребёнка не меньше, чем изнасилование.


Этот человек в школе был этаким лучшим другом детей. Спрашивал, в какой вуз я собираюсь поступать, как поживают родители, передавал им приветы. И у родителей тоже не было вопросов насчёт него. При этом, я помню совершенно точно, что в школе ходили разговоры не только среди детей, но и среди учителей, что он трогает девочек и это не хорошо. Некоторые девочки отказывались ходить к нему на занятия. Но это был заговор молчания, в котором участвовала вся школа, судя по всему. Само существование педофила в рамках одной школы говорит о системной проблеме. Всем сложно оказаться тем человеком, который поднимет тему, начнёт выяснение. То есть каждый думает: «Ну, наверное, это буду не я.Наверное, как бы, ничего страшного не происходит».


Гораздо позже я узнала, что человек, совершивший насилие надо мной, проделывал подобное публично ещё как минимум раз — так же нагло, без спроса целовал молодую учительницу при учениках. Она рассказала мне об этом в личном разговоре. И даже когда она мне об этом говорила, я не смогла поделиться с ней своей собственной историей. Я боялась её осуждения. Почему? Я была уже взрослой, мне уже ничего не грозило. Если даже взрослая учительница при других детях не могла его остановить — делала вид, что идёт какой-то спектакль, что это какая-то театральная постановка… Ну а что говорить про детей, которых он ставил в такое ужасное положение?


Тот человек лет 10 работал в моей школе, и все молчали. Я прервала это молчание, записав видео, где рассказала о произошедшем со мной в школе. Привлечь его к судебной ответственности за тот случай я уже не могла.
Человек, работавший на должности психолога в ташкентской школе, точно так же воспользовался всеобщим молчанием. На мой взгляд, он не только не психолог, а преступник, который нашел лёгкий доступ к детям. Такие случаи уже нельзя называть домогательством (домогательство осуществляется в отношении взрослых) — это сексуализированное насилие в отношении детей.


Произошедшее может также значить то, что часть родителей в этой школе не имела достаточного контакта со своими детьми, чтобы узнать про случаи приставаний. А если и знали, то не имели смелости пойти и сделать так, чтобы этот человек больше не работал в их школе. Надо понимать, что в течение нескольких, может быть, многих лет дети ходили на уроки, встречали этого учителя в коридоре. Каждый ученик этой школы имел риск быть подвергнутым развратным действиям с его стороны.


Большого уважения заслуживают те родители, которые вступились за своих детей и подняли шум. Обязанность учителей – не только обучать детей, но и защищать их – в том числе от сексуальных угроз. Я считаю, что вместе с так называемым психологом нужна правовая оценка и действий директора школы, который уволил его задним числом «по собственному желанию», опасаясь огласки. Это всё тот же заговор молчания».


Беседовала Анастасия Саидмахмудова